Как говорить с детьми о происходящем в стране

Делать вид, что ничего не происходит мы больше не можем. Нас переполняет чувство тревоги. Вместо обсуждения новых публикаций мы в редакции обсуждаем, как нам дальше жить и работать: ни жить, ни работать в том же течение уже не получается. После убийства Бориса Немцова тревоги стало так много, что мы захотели рассказать детям о том, что происходит в России. Но что происходит и к чему это ведет – мы не знаем. Так о чем же и как рассказывать детям, чтобы не напугать их, но вызвать сочувствие? Мы задали этот вопрос разным родителям, чтобы вместе разобраться, как пережить это сложное время вместе. 

Интервью Маши Варанд и Маши Романовой

Анастасия Бонч-Осмоловская, Москва, доцент школы лингвистики НИУ ВШЭ, сыновья Вася — 17 лет, Рома — 10 лет и Стасик — 5 лет

У меня трое детей, все они разного возраста, поэтому говорим мы с ними о важных вещах по-разному.
Вася уже взрослый человек, почти совершеннолетний, с вполне сформировавшимися политическими воззрениями, близкими нам. Наши разговоры — это дискуссия, а не объяснение или просвещение. Есть отдельная тема — отношение к гражданской активности взрослого ребенка, которую я для себя не решила. С одной стороны, это нельзя не поддерживать, потому что это правильно, что именно молодые люди наиболее активны. С другой стороны, сейчас это становится все более и более опасным, и непонятно, что делать с естественным родительским побуждением защитить собственного ребенка. Здесь, наверное, важно понимать, что никакого существенного воздействия на то, что делает или не делает твой взрослый ребенок, оказать уже невозможно. Можно только пытаться уговаривать «быть поосторожней», хотя мы все помним, как мы сами относились к таким просьбам со стороны наших родителей.

В основном разговоры про политику в режиме «просвещения» связаны со средним сыном Ромой. Роме 10 лет, и он так или иначе слышит многое. Он сам задает вопросы, мы стараемся всегда на них ответить. Я не инициирую разговоров про текущую ситуацию, но очень серьезно отношусь к разговору про советское прошлое. Это мне кажется очень важной этической отвественностью — и как родителей, и как потомков тех, кто был репрессирован. Нужно передавать историческую память о том, что такое террор, о том как строятся отношения человека и общества при диктатуре. И это должно происходить по инициативе родителей. Проговорив важные вещи про прошлое, легче говорить о сегодняшнем. На вопрос, чем нам не нравится Путин, мы отвечаем, что нам не нравится то, что есть политические заключенные, и это уже понятно. Наверное, упрощает дело то, что Ромины друзья в школе знают и думают примерно то же. В этом смысле для Ромы пока все устроено вполне гармонично.

В принципе, я считаю, что решение брать ли детей на уличные акции не сильно отличается от собственно решения идти ли самому на акцию или нет. Ты идешь, если считаешь, что тебе это нужно. Точно так же ты берешь детей, если считаешь, что тебе это нужно, например, нужно пойти, а некуда деть ребенка, или, например, нужно разделить вместе с ребенком некоторое социальное чувство. Про некоторые уличные акции я понимаю, что они могут быть тяжелы для детей морально или физически. Физически тяжелы те, где слишком много народу и долго стоят. Морально — те, где людей хватает омон и ведет в автозаке. Именно поэтому я не беру Рому на несанкционированные акции, насилие может произвести на него слишком сильное впечатление, с которым я не буду знать, что делать. Но на санкционированный марш по бульварам в сентябре мы ходили вместе с Ромой, и мне понравилось. Вообще, любые общие переживания ребенка и взрослого ужасно важны, как мне кажется, именно для воспитания и формирования личности. Я помню, как папа брал меня на похороны Сахарова. Мне было 14 лет. Когда, будучи ребенком, находишься среди людей, переживающих одно и то же — это очень сильное впечатление.

Я не рассказала Роме про Немцова, мне было это тяжело рассказать и пережить самой. Я как-то не могу найти слова. Но если он вдруг спросит, то я конечно отвечу и расскажу. Вообще отвечать очень важно. Это, на самом деле, наша защита.

Стасику 5 лет, и у него особых вопросов про политику не возникает. Но иногда что-то всплывает, конечно, неожиданное. Вдруг выяснилось, что в детском саду было задание нарисовать героя и Стасик нарисовал Навального. Я потом тщетно искала этот рисунок в стопке работ, но не нашла, видимо воспитательница решила его спрятать на всякий случай.

Мои дети иногда говорят с апломбом «Путин — дурак, Навальный — молодец», это как-то всегда мне режет слух, потому что есть чувство, что им просто нравится что-то произносить такое острое, а кто дурак, а кто молодец, — неважно. Но это совершенно не повод для меня им затыкать рот или ограждать от таких высказываний. Разговор про политику — это, по-моему, важная родительская работа, которую не нужно избегать. Вообще привычка к рефлексии, к оценке происходящего вокруг тебя — это навык, который должны давать в первую очередь родители, точно так же как звери учат своих детенышей ориентироваться в пространстве. Твердая нравственная шкала и умение критически мыслить — это то, что ему поможет в жизни, то, что сделает его сильнее и устойчивее. И политическая и общественная жизнь дает множество материала для того, чтобы учить ребенка думать, рефлексировать и вместе понимать сложные вещи. Не про динозавров же рефлексировать.

Ксения Туркова, Киев, радиожурналист, сын Кирилл, 5 лет.

Нам вообще тяжело: мы жили на улице, которая примыкает к Майдану, в доме совсем рядом. И на нашей улице стреляли, и слышно было звуки гранат, когда Кирилл засыпал. Все это надо было как-то объяснять, потому что он не просто задавал вопросы — надо было объяснять явления и события, которые прямо перед носом.

Я придерживаюсь мнения, что объяснять надо максимально правдиво. То есть не надо говорить ребенку, что это новогодний салют, а не гранаты рвутся. Он же чувствует обман в этом случае, видит перепуганные лица людей, чувствует тревогу, панику и так далее. Никакого смысла камуфлировать это нет, возникнет только недоверие. Так что я так и говорила: там стреляют, там страшно, там гранаты. Потом я ему рассказала, что прямо у нашего дома погибли люди. Мы пришли после на то место, положили цветы, поставили свечи. И когда он это делал, рядом девушка прямо заплакала, сказала: «Дуже правильно ви робите, дитина повинна знати» ( Вы все правильно делаете, ребенок должен знать).

Но тут другой вопрос: как объяснить то, что происходит? Ведь нужно же назвать причину, виновного. И вот тут я стараюсь вообще избегать каких бы то ни было оценок. О Майдане я говорила, что это митинг, что люди вышли потому, что они недовольны президентом и просят его уйти. Почему недовольны? Потому что считают, что он не любит людей, не любит страну, они хотят нового президента, чтобы все изменилось.

О войне на востоке я просто сказала, что она идет, вообще не говорила о причинах, для него это пока слишком сложно (и нам-то трудно разобраться). Скрывать наличие военных действий в стране от ребенка нет смысла — он видит военных, видит инвалидов, слышит объявления в транспорте о том, что собирают вещи, гуманитарную помощь. Наконец, иногда видит что-то в новостях, когда телевизор включает няня (я не смотрю). Так что я ему честно сказала, что идет война. Но кого с кем и кто зачинщик — об этом я не говорила ни слова, тем более что материя тут более сложная, чем митинг, например. О раненых, сиротах и инвалидах я рассказываю в обязательном порядке — ребенок должен уметь сочувствовать, понимать, что есть люди, которым плохо, которым надо помогать.

Недавно мы играли с ним в лего и собирали из деталей автобусную остановку, на которой стоят люди. И увидели, что у одного человечка-лего потерялись ножки. Тогда мы решили, что это будет инвалид, сделали ему коляску и играли в то, как его везде все пропускают, как сажают в автобус, как он поднимается по пандусу в музей. Так что говорить о расстановке сил, конечно, не надо, это будет этакая родительская пропаганда. А сказать о самом факте, явлении, как мне кажется, необходимо.

Илья Колмановский, биолог, научный журналист, папа двоих детей 5 и 7 лет.

Дети — это такие же люди, члены семьи и вообще-то нет отдельной проблемы, как с ними что-то обсуждать. Конечно, есть опасность, что в этих разговорах ребенок, как и взрослый, получит травмирующий опыт. С другой стороны, мы действительно живем в непростых условиях и если мы их переживаем все вместе, с любимыми людьми, то этот опыт может быть развивающим. Хотя может быть и калечащим, но что тут сделаешь.

В день убийства Немцова я не мог не поехать и не положить цветы на мост, а мне надо сына (5 лет) на футбол везти. Я сажаю его на шею, мы идем, кладем цветы. Он спрашивает, зачем мы несем цветы, и я отвечаю, что сегодня многие люди туда пойдут и положат цветы. Когда мы туда дошли, там стоял человек и голосил на весь мост: «Зачем вы смыли кровь?» Там было много людей в возбужденном состоянии. Сын, конечно, стал спрашивать меня, что это такое тут происходит. А я понимаю, что меня душат слезы, не могу отвечать. Минут через 20 я начинаю говорить, начинается поток вопросов, естественно. Я отвечал ровно столько, сколько он спрашивал. Кто убил? Бандиты. Какие? Ехали на машине. Вопросы у него были конкретные, потому что он очень интересуется работой полиции. И был он, кажется, вполне доволен этим разговором. Больше всего он любит мои селфи из милицейского участка после акции протеста, где я на фоне ментов, таких крутых парней.

Это его уровень. Есть еще дочь (7 лет), которая вечно сыплет вопросами про Путина. И имеет к нему много претензий. Я не считаю правильным убеждать своих детей, что мир на уровне устройства государства справедлив и хорош. Вопрос в том, сколько и как им об этом рассказывать. Во-первых, инициаторы разговора сами дети. Во-вторых, они же заказывают форму и объем информации, которую они готовы переварить. Если я ночую в милиции, то последует какое-то обсуждение. Если наши друзья, однополая пара, уехали и увезли своих детей, то мои дети задают вопросы, и ты объясняешь и отвечаешь. Конечно, может возникнуть ощущение, что вообще за окном страшно.

Да, страшно, и мы живем в гетто. Наши школы и детские сады, наши учителя, наши кружки, наши друзья, наши кафе, наши праздники — это гетто. Дети, в общем, знают, что за пределы гетто выходить нельзя. Что будет, если все же выйти? Лично я, в отличие, скажем, от депутата Мизулиной или Милонова, не думаю, что ребенка можно вот так легко перепрограммировать. Я не очень боюсь, что они где-нибудь подвергнутся пропаганде. Я знаю, что мы для себя выстроим систему такой двойной реальности, дома будет одно, а снаружи — другое, как росли и сами мы.

Больше всего я боюсь того, что дети будут долго жить в независящей от них плохой ситуации, и будут получать урок того, что жизнь сильнее тебя. А это неправильно. Ты должен всегда сам лепить свою жизнь и свои обстоятельства.
На вопросы о том, почему мы ничего не пытаемся изменить или не уезжаем отсюда (мне их впрочем, пока не задавали), я буду отвечать так, как я отвечаю самому себе: Уезжать я страшно не хочу, тут мне нравится и, может быть, будет лучше, может быть, жизнь начнет налаживаться. Я мысленно этого не исключаю. Я видел разное и в истории есть разные примеры, что самый темный час — этот тот, который перед рассветом. Может быть, мы сейчас как раз его проживаем.


Амир Тагиев, Москва, психолог, руководитель детского центра «Кавардак».

Вне семьи может происходить что угодно: любые перевороты, революции, что угодно. Но семья, это точка, в которой все, в том числе и ребенок, должны чувствовать, что они в безопасности. «Давайте договариваться» — это и есть демократия в рамках своей семьи.
Если вам так важно объяснить ребенку 4-10 лет, что происходит, то не надо объяснять это президентом, парламентом, оппозицией, Навальным, воровством и жуликами. Он ничего не поймет. Надо объяснять на уровне песочницы: вот есть мальчик Вова, он сидит в песочнице, игрушки какие-то дает, а весь песок он собрал себе. Другие дети ему говорят: «Ну послушай, мы ж вместе играем и песочница общая, она же в нашем дворе». Тогда мальчик Вова говорит: «Ну если так, то я позову мальчишек и они вас будут палками бить, если вы тут еще слово скажете». Другие дети после этого собрались вместе, пришли и сказали: «Нечестно забирать весь песок». Короче говоря, смысл в том, чтобы сменить терминологию на понятную ребенку.

Если ребенок не задает вопросов, то не нужно ему ничего говорить. Если у вас есть видение, что надо растить гражданина, человека с гражданской позицией, то надо обратить внимание на то, как вы сами общаетесь со своим ребенком, насколько в отношениях с вами у него есть это гражданское право. Например, может он сказать «Мама, я не хочу заниматься в музыкальной школе»?


Катя Ставицкая, Калининград, дочери Саша — 6 лет и Кира — 3 года.

Я считаю, что пока не спрашивают, можно не говорить. А если спросят, то будут ведь конкретные вопросы задавать, на них, конечно, надо отвечать. Но Саша их еще сто лет не задаст, ей вообще кажется, что мир справедливый. Есть какие-то там отдельные злые люди типа воров. Вот, например, какой-то условный Навальный, который вор (так говорят телевизор, таксисты и некоторые бабушки). И вот она спросит, не украдет ли Навальный весь лес на Куршской косе? Или будет бояться, что он дом обворует. Хотя это уже, конечно, голая теория. В теории может и спросить, но она ж не смотрит новости, откуда ей узнать. Но у меня нет готового ответа на это.

Катя Бойдек, Москва, психолог, сыновья Паша — 7 лет, Миша — 11 месяцев.

Никаких специальных разговоров о политике у нас с Пашей нет. Вообще до последнего года мы дома очень мало говорили о политике. На выборы ходили вместе, тогда рассказывали, за кого голосуем. Пашу интересовало, почему ж мы не голосуем за того, кто победит, где же логика? Говорили, что по нашему мнению, президенты должны меняться, так они лучше работают. Какими-то эмоциями по поводу происходящего делились без Паши. Не специально так, просто эти разговоры мало места занимали очень.
В последний год «политики» стало больше. Точнее больше стало тревоги из-за того, что происходит у нас и на Украине. Мы и обсуждаем в основном свои переживания. А Паше, когда он спрашивает, о чем мы говорим, мы обычно отвечаем: «Произошло то-то, это нам не нравится или нравится, об этом и говорим». Я часто говорю про то, что одни думают вот так по этому поводу, другие по-другому, а я вот так думаю. В общем, спокойные такие разговоры о разнообразии людей и мнений. Не о Путине.

Дмитрий Тютерин, Москва, директор детского сада «Семь гномов», главный редактор журнала «Дошкольное образование», дочки Маша — 7 лет и Саша — 12 лет.

Вопрос «Стоит ли говорить с детьми про политику», на мой взгляд, не существует. Это как «стоит ли говорить про погоду?» Все равно неизбежно вопрос встанет. Чего точно не стоит делать — это замалчивать тему, не отвечать на вопросы, уходить от разговора, а значит создавать атмосферу нехватки информации, атмосферу тревоги.

Другое дело, что в такое неспокойное время, как наше, любой разговор о политике вне зависимости от того, каких взглядов вы придерживаетесь, тревожный. А одна из основных функций родителя — соблюдение режима безопасности для ребенка. В том числе психологической безопасности. Необходимо понимать, что желание «просветить» ребенка, «открыть ему глаза» может обернуться для самого ребенка сильнейшим стрессом, который в неуправляемой ситуации грозит травмой. Эту травму я часто наблюдаю у взрослых людей, чье детство пришлось на 80-е годы.

Крайне тревожные и политически нестабильные годы детства сформировали у многих представителей этого поколения страх перед любыми разговорами о политике и желание отрицать существенную степень влияния политики на жизнь человека. Чтобы такого не случилось с нашими детьми, наша задача поддержать их в их детском ощущении безопасности. Для этого есть несколько правил, которые необходимо соблюдать:

— Говорить о безопасности. «Да, сейчас ситуация не проста потому, что …, но тебе не стоит волноваться — у тебя есть я/мама/папа/бабушка (нужное подчеркнуть) и мы тебя никому в обиду не дадим». Ребенок должен чувствовать тыл, даже если вы его сами не чувствуете.

— Прямо отвечать на вопросы. Представьте, что родной вам человек вдруг начал таинственно молчать на все вопросы, касающиеся, например, летнего отдыха. Через пару недель такого молчания вы, обладая фантазией, напридумывали бы себе целый спектр версий от той, что эта тема болезненна для него, до ожидаемой вашим близким смерти или разлуки. Так же и дети — с фантазией у них все в порядке.

— Говорить об эмоциях. О своих: «Я сейчас злюсь потому, что…» Об эмоциях ребенка: «Наверное, ты очень волнуешься?» Чем лучше ребенок знает и понимает свои и чужие эмоции, тем ему проще их контролировать.

— Дозировать информацию. Есть такие заботливые родители, которые ответ на вопрос ребенка «Почему дядя с красным флагом стоит?» начинают с предпосылок Первой мировой войны. Ответ на любой вопрос ребенка (в том числе и по политике) должен быть четким, емким и точным. Отвечайте именно на тот вопрос, который вам задали, а не пытайтесь под шумок впихнуть в детей конспект по истории России 21 века. Также важно помнить, что в младшем возрасте для ребенка нормально верить в сказку, поэтому ответ «Эти люди заколдованы волшебным телевизором, а мы хотим их расколдовать» не вранье, а всего лишь попытка объяснить проблему ребенку на его языке.

— Постоянно обнимать. Ребенку очень важен телесный контакт. Нет, не так. Нам всем очень важен телесный контакт. Нет, не так. Нам всем очень нужен телесный контакт. Обнимайте ребенка, гладьте его по голове, держите за руку. Но только так, чтобы не создавать чувство неловкости у ребенка и/или у окружающих.

Эти правила помогут не только защитить ребенка от травм, но и выработать стратегию развития ваших отношений.


Надя Павловская, Москва, астролог, мама Зои 7 лет.

Я чувствую себя очень неполноценной в том смысле, что я не достаточно стараюсь все объяснить (даже себе). Потом еще ведь все родственники думаю по-разному. В последний раз Зоя спрашивала, правда ли, что Путин развязал войну. Я сказала, что я сама думаю, что он имеет к этому отношение, и многие другие люди тоже так думают. Что, может, он не сам прямо взял и развязал, но помог ей начаться. Но что вообще во всем этом очень много неточной информации, и что поэтому многие люди никак не могут понять, как же все было на самом деле. И что бабушка Марина и дедушка Игорь, например, думают, что он, наоборот, пытается ее остановить.

Мне очень тяжело нести ответственность за идеологическую индоктринацию. Я чувствую, что это не совсем правильно. Но как правильно, я не знаю. Не устраивать же политпросвет для дошкольников? Сейчас Зоя получает информацию от меня, когда спрашивает, из ТВ, от моей мамы, от родственников, из садика от других детей. Получается, что я самый сдержанный и деликатный политорг — работаю только по запросу.


Лия Ривкина, автор игровых площадок Minikin, сын Лева — 7 лет.

Я честно отвечаю. Про Немцова: есть президент, есть партии. Можно быть против того, что происходит в стране. Немцов был как раз таким человеком. Почему его убили? Я не знаю, я не господь Бог. Мы до конца этого не будем знать.

Недавно Лёва спросил меня: «А почему американцы русских не любят?» Я рассказала, что на Украине идет война. Половина страны хочет быть с Европой, половина с Россией. И каждый считает, что он прав. Возможно, ту часть, что хочет быть с Европой, поддерживает Америка — поэтому и не любят. Говорю ему, что мне кажется, нельзя не любить людей какой-то нации. Все мы разные. Мне помогает вера в Бога. Я себе логикой доказала, что Бог есть. Поэтому мне не страшно. Главное, держать свою голову в правоте. Уходить от распрей даже в фейсбуке — этим мы только нагнетаем обстановку. Мы же точно не знаем, что произошло, и никогда не узнаем. Мы можем только предполагать.

 

ДАВАЙТЕ ЖИТЬ ДРУЖНО: