Реальное материнство с Катей Макаровой: признание

Текст и фото Кати Макаровой

Честно? Когда после второй колонки одна девушка написала, что теперь точно повременит с рождением ребенка, я была довольна. Не то чтобы я против детей или их не люблю. Отнюдь. Я просто искренне радовалась за девушку, которая успеет сделать в своей жизни что-нибудь великое или лишний раз предастся гедонизму без оглядки на то, что надо бежать домой к ребенку. Больше того, я до сих пор иногда завидую чайлдфри: эти люди могут предвидеть, что дети отнимут у них личную свободу и личное пространство, и всячески детей в своей жизни откладывают. Я не такая дальновидная, как чайлдфри, поэтому приходится кое-как разгребать своё материнство.

Когда материнству было от силы недели две, на перекрестке в Убуде я увидела пару бекпеккеров: они, раскрыв Lonely Planet, советовались, куда бы им пойти. Чёрной завистью я завидовала их нерешительности: они могли пойти налево или направо, назад или вперед, а я могла — только домой. Хотелось накупить им путеводителей по всем остальным странам и кричать: «Ребята, поезжайте в кругосветку лет на пять, только пока не рожайте!»

Ужасно раздражала предсказуемость моих маршрутов и то, что теперь я знала, чем окончится сегодняшний день, и завтрашний, и день через год. Поначалу я еще по инерции радовалась выходным, но быстро смекнула, что они ничем не отличаются от будней, а наоборот, гораздо хуже — балийская няня тоже в эти дни отдыхала.

Кто-то из мам сказал, что после двух лет станет легче. Впрочем, так говорили и про «поползет», «пойдет», «введешь прикорм». В итоге я дошла до того, что решила оставшиеся до двухлетия дни превратить в День Сурка. Когда один день похож на другой, время летит стремительно. Я перешла в sleeping mode, копировала дни и терпеливо ожидала двухлетия. Метод, действительно сработал — Ушастику внезапно исполнилось три месяца и мы также внезапно оказались с этой стороны экватора — в Москве.

«Знаешь, лосось из Траттории так себе — какой-то суховатый», — жаловалась я Вите, поедая свежайшую рыбу за 10 долларов, доставленную в десять вечера в наш прекрасный дом на Бали. Эту фразу я не раз вспомню, раскрывая в приступе голода очередную пачку вареников от Палыча в квартире с муниципальными обоями, пока Ушастик спит на балконе — на более замысловатую еду у меня не хватало ни сил, ни времени. Кстати, муниципальные обои — самый ужасный фон для инстаграма!

У Ушастика сбился режим, заболела бабушка, и мама не могла к нам приезжать, у меня случился лактационный кризис, не было коляски, у Вити не было работы, я удаленно работала на двух работах, носилась с орущим от голода Ушастым в слинге по Бескудниково и грезила о лососе из Траттории. Однажды из окон бескудниковской пятиэтажки высунулась бабка и проорала, что я плохая мать, раз ребенок плачет уже полчаса. С тех пор меня еще месяца три охватывала паника, когда я оказывалась в людных местах с Ушастым. Как самый лютый маньяк, я бродила по заброшенным местам и околицам, пока Ушастый не засыпал обессилев от крика — только тогда я выползала на детские площадки. Вот вам реальное материнство.

Тем не менее, коляска как-то нашлась, бабушке стало лучше, мама начала приезжать, молоко вернулось, да и вкус лосося из Траттории как-то забылся. Всё стало относительно хорошо, если вообще может быть хорошо с ребенком в Москве.

Но личная свобода не возвращалась.

Я долго думала, чего же именно мне не хватает. Путешествий? Да нет. Охота к перемене мест подостыла после нескольких лет в Азии. Вечеринок? Едва ли. Я обожаю сидеть дома, и в этом смысле появление ребенка не очень изменило мою жизнь.

Больше всего я скучала по возможности оказаться одной, замедлиться, а то и вовсе остановиться, и осознать, что же такое со мной происходит. Я делаю так всегда после Больших Событий. Это нужно, чтобы мысленно перейти на новый жизненный виток и пойти дальше. Я не могла сосредоточиться год: мои великие мысли в конце концов всегда скатывались к прикорму, сну и чувству вины. Теперь предсказуемыми стали не только перемещения в пространстсве, но и траектория моих мыслей. А иногда вместо мыслей я просто спала.

Sleeping mode продлился примерно год и кончился от внезапного озарения. Я вспомнила, что один из моих воображаемых жизненных сценариев заканчивался послушанием в буддийском монастыре. Я воображала себя 80-летней старухой, у которой давно выросли дети (во множественном числе?!) и которой уже не к чему привязываться. И вот она сидит лысая и безмятежная на утесе где-нибудь в Индии и взглядом Бориса Гребенщикова смотрит на море. Или эта же лысая старуха выкладывает мандалы из песка в окружении молодых буддийских монахов.

Каждый день наблюдая над своими занятиями с Ушастиком, я начала догадываться, что в буддийском монастыре я очутилась на полвека раньше. Перекладывание камушка с пола в сандалию, перекатывание камушка в сандалии, изъятие камушка из сандалии и теперь в обратной последовательности. И еще раз. И еще. И так двадцать пять минут. Чем не рисование мантр на песке? Оказывается, я давно в послушании!

Поняв, что Ушастый — моя новая духовная практика (а всё, что дается нам с трудом и есть самая главная практика — как я могла об этом забыть?!), я стала по-другому относиться к материнству. Перестала себя жалеть и сокрушаться по поводу упущенных возможностей и поняла, что это и есть тот самый способ замедлиться.

Недавно я почти что оказалась на утёсе в Индии. В эти выходные мы с Ушастиком попали на пляже под проливной дождь. Он начинается резко, и пока все туристы бегут с пляжа, мы зачем-то бежим под единственный зонт с лежаком. Через две минуты мы оказываемся одни на сухом клочке земли, вокруг нас дождь, километры гальки и ни души. Почти идеальное буддийское Ничто. Как в лучших дзенских коанах, я внезапно понимаю всё и сразу, здесь и сейчас перехожу на новый жизненный виток, примиряясь наконец со своим несуразным материнством.

Ушастик мне ничуть не мешал: сделал сортер из лежака и совал в прорези камушки. Двадцать пять минут.

ДАВАЙТЕ ЖИТЬ ДРУЖНО: