Реальное материнство с Катей Макаровой: про гв и женственность

Текст Кати Макаровой

Где-то на восьмом месяце беременности я наблюдала такую сцену. Со мной в одной компании оказалась растрепанная женщина за тридцать — на ней была юбка из кусочков рванины и бежевая майка с Ганешей — такие женщины на Бали чаще всего оказываются сектантками, склоняющими тебя к тантрическому сексу или на худой конец к веганству. Я почти угадала — эта торговала этническими музыкальными инструментами. Под столом годовалый сын грыз её грязную шлёпку, потом забрался на маму по юбке, задрал ей майку и приложился к правой груди. На майке с левой стороны проступило молоко.

Я с ужасом смотрела на расплывающееся пятно молока и, положив руку на 8-мимесячный живот, думала, что у меня так, конечно же, никогда не будет: ни пятна, ни наглого младенца. Ха-ха!

Лет восемь назад я придумала себе собирательный образ французской студентки и старалась ему соответствовать: стрижка и тельняшка в духе Джин Сиберг, джинсы с белой футболкой без лифчика как у Джейн Биркин. И грудь у меня, кстати, тоже когда-то была как у Джейн Биркин. Petit seins blemes — «маленькие бледные сисечки» — так сладострастно пел о них Серж Генсбур.

И вот буквально за ночь мой пикантный нулевой превратился в материнский увесистый второй, а временами и вовсе третий. Я специально переслушала Генсбура — у него нет ни одной песни о материнской груди. Как теперь быть?

«А вы попробуйте, как корова выменем, потрясти грудью — это стимулирует лактацию», — через три месяца после родов советует мне московский педиатр, выводя плечами настоящую «цыганочку». Сомнительное занятие для Джин Сиберг, n’est-ce pas?

У моей воображаемой французской студентки никогда не бывает лактационных кризов, приливов и трещин на сосках. Вместо лифчика для кормления в цветочек она носит полупрозрачные блузки и занимается сексом без оглядки на то, что из груди в процессе может брызнуть молоко.

А мне приходится знать про приливы. И про зрелую лактацию я теперь тоже знаю. И про лактационный криз. Я больше не французская студентка. Может, надеть футболку с Ганешей и начать продавать этнические музыкальные инструменты?

Меж тем, под каждой послеродовой фотографией с декольте все внимательные подруги из раза в раз оставляли один комментарий «Сиськи!» Как будто это что-то хорошее.

В общем, к грудному вскармливанию у меня было много претензий.

Первая — фонетическая. Почти все русские выражения, связанные с ГВ, мне глубоко отвратительны и режут слух: лактация, зрелая лактация, трещины на сосках, первое прикладывание, молозиво, раздоиться, молочные железы. Грубые слова, которые никак не ассоциируются с такой деликатной сферой. От них веет физиологичностью и серьезностью. Не хочу, чтобы такие слова говорили про меня — иначе выходит, что я земная и телесная. Но московский педиатр каждый свой визит начинает со слов «Здравствуйте, Катя, как ваша лактация?», связывая в одном предложении несочетаемые слова «Катя» и «лактация». Бррр.

Отдельной претензии заслуживают, конечно, эпитеты, которыми награждают кормящую женщину: начиная от безобидного «молокозаводика» и заканчивая «кошерным тетрапаком». Муж моей подруги после родов иногда окликал ее просто «сиськой» — думая, наверное, что это любовно и очень смешно. А мне вообще не хотелось, чтобы видели и знали, что я кормлю.

В-третьих, раздражало, что я вынуждена пить три литра воды в день, и пять чашек чая в эту воду не входили. На какую-то особую диету при кормлении у меня хватило ума забить, но чувство вины за пять чашек чая до сих пор отравляет мне жизнь.

При этом никаких серьезных проблем с ГВ у меня не было — балийские акушерки запрограммировали меня на счастливое материнство и все его составляющие. Молоко пришло на третий день, его было много и Ушастик ел как конь, впадая на радостях в «молочную кому». Педиатр обещала мне медаль от ВОЗ, если я докормлю до года. И медаль, можно считать, у меня в кармане. А окситоциновый выброс, который происходит во время кормления, часто спасает меня от ссор и служит надежным антидепрессантом.

Так что ГВ у меня почти что счастливое, но только я до сих пор с ним себя никак не ассоциирую. Ужасно боюсь перейти в новый статус — статус матери. Иногда с грустью примеряю прозрачные рубашки, отмечая про себя, что на материнской груди они смотрятся вульгарно.

Кажется, после родов меняется не только размер груди, но и что-то в лице и пластике. «Тебе идет материнство!» — еще один ненавистный комплимент под фотографиями в инстаграме. Как будто я всегда была угловатым и гадким андрогинным подростком и с ребенком вдруг по-бабьи расцвела.

Допустим, после родов я и правда приятно округлилась и подобрела. Как скажет моя украинская бабушка, «на жинку стала похожа». Но это — женственность какого-то другого толка. Ей можно умиляться и даже, наверное, поклоняться, но нет в ней кокетства, легкости и задора.

Теперь сложно послать фривольный взгляд мужчине после того, как ты полчаса полными умиления глазами смотрела на младенца. Я стараюсь не потерять навык и по возможности тренируюсь. Иногда делаю вид, что этот пухлый младенец в коляске не со мной, и жадно стреляю глазами во всех хоть сколько-нибудь симпатичных мужчин. Но все кокетство как ветром сдувает, когда достаешь баночку с детским питанием или влажные салфетки. Я, конечно, пытаюсь сделать это максимально элегантно и непринужденно. Но роковой быть получается уже не у меня.

Предыдущий выпуск «Реального материнства» читайте здесь

ДАВАЙТЕ ЖИТЬ ДРУЖНО: