Реальное материнство с Катей Макаровой

Молодая мать Катя Макарова решила делиться с нами правдой о материнстве. Это большая удача для редакции Kidsters – автор, готовый рассказать о родительстве с другой интонацией. О том, что наша жизнь никогда не будет прежней, это мы все уже знаем итак. Говорить про то, что мы стали расти вместе с ребенком – уже банально. Писать про послеродовую депрессию – тоже не модно и не так интересно. А вот объемное впечатление одной конкретной женщины – новый жанр. Встречайте. 

текст Кати Макаровой

Эту колонку я обещала вести Маше год назад. Целые пассажи вертелись у меня в голове, пару раз я честно садилась ее писать, но за год ни разу не получилось закончить. Я привыкла писать смешные и легковесные тексты о том, как у меня в общем-то всё хорошо. Но воображаемая колонка выходила по-пролактиновому драматической. Это была не я.

Попробую рассказать с самого начала – как если бы это было год назад.

Первая подстава ждала сразу после родов. Никто не рассказал мне (а осознать это заранее невозможно), что роды — это только начало. Мне казалось, что я рожу, и на этом всё закончится. Ключевое слово — закончится. Триумф, поздравления и долгосрочный отдых! Но никто не преклонялся передо мною за подвиг, всех интересовал ребенок и были ли разрывы. Отдыха тоже не последовало. Было странно и неприятно.

В голове первые месяцы вертелась переиначенная фраза из фильма «Дневник его жены», которую героиня произносит в самом конце: «А потом я умерла». «Умерла» я легко заменила на «родила» — смысл для меня на тот момент был одинаковым. Вчера ещё я запросто каталась на байке, светски ворочала животом в кафе, висела на бортике бассейна и смотрела на джунгли. А через четыре часа после родов, когда ушли акушерки, Витя пошел отсыпаться после События и меня оставили один на один с плачущим Ушастым, я по-настоящему и впервые в жизни охренела (не совсем “охренела”, это после цензуры).

От того, что я никуда не могу выйти, что всё, я теперь привязана навек. Вообще эта мысль была самым страшным лейтмотивом первого года материнства. Я безответственный, эгоистичный и инфатильный человек и ценю возможность сбежать если что. Эту возможность 14 мая 2013 года раз и навсегда отнял человек, возраст которого на тот момент был чуть больше четырех часов. И с тех пор началось мое смирение и послушание.

Благостный и приятный прогестерон сменился жестковатым пролактином. Первые дни я либо рыдала от счастья, ставя Ушастому на айпаде первую его в жизни песню (Майя Кристаллинская «Нежность»), либо от ужаса, что Витя ушел спать на первый этаж и на этом мир кончился. Но мир не кончался. Витя заходил к нам на второй, купал Ушастого. Каждый день приезжали акушерки. Их визиты выглядели примерно так: «Wow, you are a natural mom. You’re doing just great. Look at you, you’re amazing. You did a great job!» А я с горечью думала о том, как нам через пару месяцев придется ходить к московским педиатрам.

Как сейчас я понимаю, мое состояние вполне могло вылиться в постродовую депрессию, но спасал Бали. Каждое утро в окна бил свет, и я выносила Ушастого погреться на солнышко в джунгли. Потом мы гуляли вокруг дома, трогали ногами всякие ветки. Потом я бесконечно качала его на фитболе у нас на веранде. От скуки я решила развивать в себе наблюдательность — считала кокосы на пальмах: девять на средней и по шесть на боковых. Следила за бурундуками.

Я совсем не сразу полюбила Ушастика и иногда в мыслях даже называла его разлучником. Любовь к нему пришла странным образом — через жалость. Когда ему был месяц, мы взяли няню. Как-то она пошла болтать с нашим охранником, а Ушастик перевесился через руку и грустно глядел в асфальт. Тогда меня кольнуло в первый раз: асфальт! это же некрасиво! И поразила мысль, что няня его ведь совсем не любит. А кто же любит? Выходит, что я.

За исключением того случая с асфальтом няня была идеальна. Считается, что балийки прекрасны для малышей, так как у них неисчерпаемое терпение и встроенная любовь к монотонным действиям. Ушастик спал на ней дневные сны, она часами трясла перед ним балийскими погремушками. Чуть что забирала от меня Ушастика и давала иллюзию свободы: работа, бассейн, маникюр, массаж, ужин с Витей. И в эти вылазки я с удивлением понимала, что не скучаю.

Когда я первый раз вышла в кафе, напоминала я не гордую молодую мать, а кошку, которую зачем-то вывели на поводке во двор: тот же затравленный взгляд, полусогнутые ноги и сгорбленная спина. Никакого удовольствия от еды не было: гаспачо был со вкусом отчаяния, а клубнично-базиликовый лимонад отдавал безысходностью. Собственно, долгое время всю еду я воспринимала как материал для получения грудного молока.

Маячил скорый отъезд в Москву, и мне, мечтавшей, чтобы ребенок рос в красоте, оставалось только надеяться, что Ушастик за свои два с половиной месяца на Бали запомнил хотя бы немножко этого рая. Cобственные роды на солнечной террасе, как он пятками трогает пальму, наш светлый белый дом, первое купание в океане, тропические ливни, девять кокосов на средней пальме, уток на рисовых полях, как питон приполз к нам в тот день, когда у Ушастика отвалилась пуповина.

А я убеждала себя в том, что место рождения как-то влияет на дальнейшую жизнь.

В Москву!

Продолжение следует.

ДАВАЙТЕ ЖИТЬ ДРУЖНО: