Разговоры с Катей Бойдек: «Надо научиться различать, где есть проблема, а где ее нет»

Катя Бойдек живет со мной в соседнем подъезде. Если бы у нее не родился сын Паша, а у меня — Эрик, мы бы вряд ли познакомились, и я бы не узнала, что Катя — психолог. Продолжаю беседы с Катей о самых волнующих меня вещах в воспитании детей и себя.

Вот что меня волнует, когда я читаю любую книжку по психологии и воспитанию. Я стараюсь уважать личность ребенка, признаю его права на собственные вещи и мнение, но все это дается очень трудно. Когда я гуляла с Эриком на площадке в его младенчестве, я учила его просить вещи у других детей и уважать их выбор, если они не разрешат взять их лопатку. Но столкнулась с тем, что на этой же площадке существуют родители, которые ничего не слышали о том, что уверенность ребенка в себе воспитывается с уважения у них есть свое представление о том, как надо воспитывать своего ребенка. И оно полностью противоположно тому, что я сейчас описала.

Да, я понимаю, о чем ты. Просто мне эта тема тоже близка. Ты имеешь в виду, что ты растеряна и не знаешь , что с этим делать, когда другие родители ведут себя не так, как тебе представляется верным?

«Отдай ему эту вещь, что ты жадный такой». Вешать ярлыки и все остальное, что, мне кажется, совершенно неприемлемо. И как быть с такими людьми? Все мы в одном мире и очевидно, что мир это, так скажем, разнообразен (смеется).

Тут важно, во-первых, решить, как быть со своим ребенком. Что ему говорить, как на него влиять. Как с ним взаимодействовать в этой ситуации, когда ты говоришь одно, а он от мира получает другое, и он какие-то чувства по этому поводу испытывает. А второе — как быть с миром. Все равно ты — мама, пока дети маленькие, большая функция защиты на нас лежит, но дальше влияние на детей мы будем оказывать меньше.

Про ребенка и то, как быть, когда он сталкивается с «не тем». Это, конечно, может пугать нас, родителей. Мне, например, от тревожности, бывало, вообще не хотелось водить его ни в садик, ни на площадку.

Но вообще это не про жизнь, не про детей, не про мальчиков тем более. Про себя я тебе могу сказать — я с Пашей обсуждаю все. И я понимаю, обсуждая с ним, что меня это волнует гораздо больше, чем его.

Наверное, я более травмированный ребенок, чем он. Точнее, я очень на это надеюсь. Меня родители не особо защищали. Ну, то есть, я нормальный ребенок нашего поколения, застыженный, воспитанный на родительских мыслях о том, «что люди скажут». Вот эта вся советская и не только советская история. Как-то вот «для людей», «для людей» надо, не для себя. Главное, чтобы все было чинно, благородно, хорошая девочка улыбалась, «здрасьте», «спасибо». А Паша не такой. И я вижу, что он «то, что люди скажут» воспринимает проще, чем я. Ему, может, это менее болезненно, чем мне, даже сейчас.

Ты сказала, что в первую очередь обсуждаешь с Пашей, что тебя волнует. Приведи пример.

В садике последнее время он предпочитал играть один. С одной стороны, у меня это вызывало восхищение, потому что я очень долго не могла быть одна. Было ощущение, что вокруг обязательно должны быть люди, я должна быть с людьми. А он может быть сам по себе. И это такое качество, которому я завидую. С другой стороны, я думаю, что тут что-то не так, почему он не играет с другими детьми. Я начинаю спрашивать его: «Пашуль, а почему ты играешь один?» Он говорит: «Мама, мне не нравятся их правила». Я говорю: «А свои ты предлагаешь?» «Я предлагаю, но они меня не слушаются». Вот какой-то один момент, за которым надо последить: насколько он умеет свое мнение размещать. Но по чужим правилам он не играет и предпочитает в какие-то моменты быть один.

То есть тебя это беспокоит больше, чем его?

Да. И я говорю:
— Слушай, а они к тебе не придираются, не говорят, а чего ты?
— Говорят.
— А ты что?
— А я говорю, что не хочу играть.

И, разговаривая, я понимаю, что это про меня история, а не про него. Моя тревога про то, как же он один, как к нему относятся ребята, и как же он такой особенный. И в этот момент я к своему терапевту пойду и пожалуюсь: «Ой, там моего мальчика обижают». И, конечно, окажется, что это вообще про мой опыт в основном, а не про «моего мальчика». Так что надо с ребенком прояснять, не навязывая свое видение ситуации, чтобы понять, как ему-то это ситуация.

Еще пример, про жадность мы с ним говорили. Потому что тоже он говорит в садике: «А я книжку не дам…». Он такой читающий, бегло читающий.

— Слушай, ну а ты вот, может быть, ребятам бы вслух почитал, — начинаю я проталкивать свои социализирующие идеи.
— Я не хочу, я не люблю вслух читать.
— Понятно. А что на это говорят? (Опять волнующий меня вопрос, впитанный с молоком матери).
— Иногда говорят, что жадный.
— Ну и что?
— Ну, я ж не жадный.
— А кто такой жадный?
— Жадный — это который говорит так: «Я никогда, никому, ничего, ни за что не дам».
— То есть это тот, кто еще грубо говорит?
— Да, жадный резко должен говорить, грубо.
— А ты просто говоришь «не хочу»?
— Да, я просто не хочу, я не жадный.

У человека все в порядке, понимаешь? То есть это только мои проблемы. Хорошо бы научиться различать, где есть вообще проблема, а где ее нет. Где наша проблема, а где детей. Потому что я понимаю, что это, своего рода, насилие от тревоги. Я замечаю это за собой, я очень тревожная мамаша. Так вот постепенно я научилась как-то свою тревогу все больше отделять, чтобы не совершать такого насилия.

Думаю, что совсем отделить свою тревогу невозможно, но хотя бы начать замечать. Как-то Паша приходит, рассказывает:

— Мальчик новый в саду, он обзывается, мне не понравилось, обиделся.
— Паш, тебе, наверное, было очень неприятно?
— Ну да, неприятно, — и все, разговор окончен.
Но я то уже в ужасе: «моего ребенка обижают!». Мне надо знать, как обзываются, как обиделся, как не понравилось?
— Пашуль, ну, может, ты расскажешь, как тебе было неприятно, — начинаю я пытать своего ребенка.
— Мам, зачем мне это рассказывать?
— Ну, понимаешь, иногда, бывает, расскажешь и станет легче.

И он на меня смотрит, как на идиотку, и я уже чувствую, что что-то здесь не то вообще. А я сижу, пытаюсь узнать, как именно моего ребенка обидели, я же должна знать про это все!

Конечно, а то это будет травмой на всю жизнь (смеемся).

Да, это будет «травмой на всю жизнь». И, конечно, приходит момент, и я понимаю, что он здоровый человек, он просто не хочет рассказывать. У него свой процесс. Но мне требуется иногда время, чтобы выдохнуть и пойти самой попереживать за него, а не вешать свои переживания на него.

Ты описываешь очень знакомую ситуацию.

Очень важно разделяться с ребенком. В принципе, это все дети показывают — где лезть, где не лезть.

Я никак не могу принимаю тот факт, что я не властелин мира и я не лучше всех все знаю, не лучше всех оцениваю все ситуации. Это невыносимо!

Да, я понимаю тебя очень хорошо. У меня море слез, миллион часов терапии, чтобы вообще понять, что это все правда, что с ним может быть все, что угодно, и я это не могу контролировать. Его задача расти, отделяться от родителей, получать приключения на свою попу, свой опыт, свои травмы, как-то их проживать.

Я еще заметила, что оберегая Пашу, пытаюсь встать все время третьей во всех его отношениях. То есть как: между ним и бабушкой, между ним и миром. То есть я все время пытаюсь как-то влезть, что-то разрулить за него.

Как будто он сам не справится.

Это какое-то отсутствие веры. То есть это не потому, что мы такие плохие, и мы мало верим в своих детей, а потому что у нас у самих произошли какие-то травматичные события. А я знаю свой детский опыт, насколько мне болезненно было, когда мама вставала между мной и всеми. Я сейчас понимаю ее, что это во многом было от тревоги.

И тут опять же важно разделять свой опыт и опыт ребенка, мои чувства и его. Потому что, если я вижу опасность мира и пытаюсь его от всего уберечь, везде влезть — то это рождает у ребенка такое же чувство опасности мира. Так происходит передача травмы от родителей детям. Поэтому важно узнавать: а ему-то как, что, например, бабушка что-то ему сказала или кто-то ему сделал? Ему-то как, что я куда-то влезла, защищая его? Я могу считать, что я делаю что-то лишнее, а Паше, наоборот, от этого хорошо: мама защитила. Или наоборот: думала, что защитила, а он хотел справиться сам. Лучше спрашивать у ребенка: «Тебе нужна моя помощь? Как я могу тебе помочь?»

А как ты относишься к ситуациям, когда тебе делают замечания про Пашу?

Да, это вот второй момент, как быть с миром. Ну, опять же в зависимости от степени близости человека. Бабушки — это одно, а люди на улице — это другое. Для меня это очень большой был процесс — вообще что-то миру говорить, потому что я пугалась, честно говоря, я очень пугалась. И от этого было много агрессии. Мне очень сложно было ответить что-то адекватно, не убить сразу постороннего человека, который осмелился сделать замечание моему сыну (смеемся).

Хотелось все-таки ответить что-то приемлемое для себя, но при этом защитить себя, Пашу. Но сейчас я людям на улице даже стала говорить. Вот из последних примеров.

Мы выходили из машины. Я попросила Пашу донести пакетик, и Паша уронил его. Проходил мимо мужчина и сказал: «Ну что ж ты за помощник, роняешь там, тыры-пыры». Я говорю: «Мужчина, идите, мы сами разберемся». Мужчина:«А я что, я ничего». И Паше сказала: «Паш, спасибо за помощь, уронил, бывает».

А как ты поступаешь, когда это не просто случайная реплика, а конкретно: «А вы знаете, а Паша сегодня в садике…» Что делать?

Мне кажется, в таких ситуациях важно ответить так, чтобы не разрушить отношения, но при этом защитить свое мнение. Можно сказать, например: «Вы знаете, у меня на это другое мнение, мы просто так воспитываем ребенка. Я понимаю, что это может быть вам непонятно», или что-то такое. Я помню в садике у Паши тоже был какой-то случай. Паша пришел, а у него на руках были такие переводилки, татушки. Ну, знаешь есть такие типа наклеек. Ему было года три, наверное. Он пришел и говорит:
— Мам, а почему татуировки — это плохо или безвкусно?
— А почему?
— Ну, мне Марья Павловна так сказала на музыке. (Это музруководитель).
— Что она сказала?
— Ну, что типа фу, какая ерунда, какое уродство…

Я внутри вся вскипела, хотела уже эту Марью Павловну пойти и замочить. Я взяла себя в руки, собралась, к ней пошла и сказала: «Вы понимаете, Паша ходит в ваш садик, и я готова принимать ваши правила. Если вам наклейки мешают, вы просто скажите. Это же не прописано нигде, что нельзя в таком виде ходить. Если это вас отвлекает, то да, я буду знать, и на уроки музыки Паша не будет ходить в таком виде».

Без революций, без скандала — мне кажется, важно уважать чужие правила тоже, раз уж мы пришли в этот садик. Я говорю: «Но вы понимаете, что ребенок в три года не принимает самостоятельные решения, как ему идти в садик. Если он придет в какой-то одежде, с какой-то прической или с татушками — значит, все с моего согласия. Если у вас есть претензии, то вы через воспитателя, или, хотите, я вам оставлю мой телефон, — напрямую мне говорите, не надо стыдить ребенка».

Многие воспитатели не привыкли, что с ними разговаривают по-взрослому. Они привыкли наоборот, к взрослым относиться как к детям. Вот взять родительское собрание: родители сидят — такие запуганные детишки, сами впадают в свой детский садик: «Да, мой ребенок урод, и сам я урод», все кивают там, поддакивают, когда его ребенка ругают.

А я абсолютно с ней по-взрослому разговаривала. И она растерялась очень: «Ну вы что же, не переживайте, я Паше сказала, я не буду маму ругать», — говорит она такой текст. Она меня будет ругать — она мне кто?

И если мы общаемся не из детской зависимой позиции «как страшно, что нас ругают», или мы как подростки должны сразу в ответ на ругань критику что-то такое очень резкое сказать. Если мы – взрослые со своим видением, своими правилами, которые могут не совпадать с вашим видением и правилами, тогда давайте обсудим, как сделать, чтобы ваши правила и наши правила могли существовать, никого из нас не ущемляя. В общем, взрослые умеют договариваться на равных.

Точно. Когда я воспринимаю в штыки какую-то реакцию воспитательницы, человека с улицы или своих близких друзей относительно стратегии воспитании, я себя чувствую ребенком.

И поэтому тебе страшно очень — она с тобой что-то сделает. А если ты вспомнишь, что ты взрослая, и можешь сама оценивать, сама выдвигать претензии. Ну, вот просто: «Знаете что, а меня ваши условия не устраивают».

Мы опаздываем в садик, выходит сотрудница садика и мне без предисловий, без «здрасте», с таким наездом говорит:

— Мы будем закрывать двери в девять часов.
— Да, так нам прямо это неудобно все, так мне тяжело встать.

И это я говорю из взрослой позиции, на равных. Она мне свои правила, а я говорю: «А они мне неудобны». И уже она в какой-то растерянности, потому что я не сказала: «Да-да-да-да, мы будем спешить» или «Ну, пожалуйста, не закрывайте». Я говорю: «Слушайте, что ж нам делать?» (то есть как же нам договориться?) И потом говорю ей: «А в договоре разве написано, что вы имеет право на это?» Она говорит: «Нет». Такая растерявшаяся. Я говорю: «Ну, тогда вы не можете закрыть». И все, знаешь, так спокойно, мило улыбаясь. «Ну, вы понимаете, что это…» Тут она переходит на другой тон: не она мне мамка или училка и она меня может отчитать и наказать, что я проспала или опоздала, а вроде она поняла, что я не ее детка. И она говорит: «Ну, вы понимаете, это так мешает, когда опаздывают на занятия». Я говорю: «Да, понимаю. Давайте, мы, если опаздываем на занятия, не будем заходить». Все, договорились, понимаешь? Я уважаю ее, она уважает меня. И это равные позиции.

Я очень прекрасно понимаю, потому что мой «внутренний ребенок» тоже очень пугался и сейчас иногда пугается, когда ругают, а «внутренний подросток» стремился в ответ сразу так сказать: «Да пошла ты…» Это мне очень знакомая картина. А из взрослой внутренней позиции можно на равных. И тогда не надо убивать-то всех этих воспитателей и перевоспитывать их не надо. Надо только как-то так с ними договориться, чтобы они помогали нам жить, а не наоборот.

Предыдущий разговор с Катей Бойдек о встрече со своими детьми можно прочитать здесь.

ДАВАЙТЕ ЖИТЬ ДРУЖНО: